Сергей КАЛАШНИКОВ: «Модернизация страны не происходит по команде и не должна зависеть от перипетий президентских или парламентских выборов»


Сегодняшний собеседник «Московской областной газеты» принадлежит к той уникальной категории государственных и политических деятелей современной России, которая обладает колоссальным опытом. Сергей Калашников, начав свою карьеру ещё в советские времена, уже тогда сумел достичь немалых профессиональных высот. Но и в постсоветский период Сергей Вячеславович не потерялся, продолжая, по мере своих сил, служить Родине. Взгляд человека, могущего сравнить советскую управленческую практику с тем, что мы наблюдаем сегодня, особенно ценен.

То, что сегодняшняя Россия нуждается в изменениях, это факт, в котором сходятся едва ли не все граждане нашей страны вне зависимости от их политических убеждений и пристрастий. Но вот что это должны быть за изменения, как их проводить, от чего стоит отказаться, а что – взять с собой в день завтрашний? Об этом и о многом другом мы и беседуем с членом Совета Федерации Федерального Собрания РФ, первым заместителем председателя Комитета СФ по экономической политике Сергеем Калашниковым.


КРАТКО

Калашников Сергей Вячеславович.

Родился в 1951 году в Акмолинске (в 1961-1992 г.г. город назывался Целиноград, в 1992-1998 г.г. – Акмола, с 1998 г. – Астана).

В 1975 г. окончил факультет психологии ЛГУ.

1975-1979 г.г. – преподавательская деятельность в Новосибирском государственном техническом университете, обучение в аспирантуре Института психологии АПН СССР.

1980-1988 г.г. – доцент, заведующий кафедрой управления МГТУ им. Н.Э. Баумана. Учёба в Академии народного хозяйства при Совете министров СССР.

В 1997 г. окончил Дипломатическую академию Министерства иностранных дел РФ.

1979-1985 г.г. – начальник бюро новых методов кадровой работы социально-психологической службы ПО «Красногорский завод им. С.А. Зверева». 1985-1988 г.г. – начальник отдела Министерства оборонной промышленности СССР.

В 1989-1993 г.г. занимался предпринимательской деятельностью.

1993-1998 г.г. – депутат Государственной Думы ФС РФ I-го и II-го созывов по списку партии ЛДПР.

В 1996-1998 г.г. возглавлял думский Комитет по труду и социальной защите. Сентябрь 1998 – май 2000 г.г. – Министр труда и социального развития РФ. 2000-2003 г.г. – заместитель Государственного секретаря, член Постоянного Комитета Союзного государства России и Беларуси.

2003-2008 г.г. – директор Департамента социального развития Аппарата Правительства РФ.

Март 2008 – январь 2010 г.г. – председатель Фонда социального страхования РФ.

С декабря 2011 г. – депутат Государственной Думы VI-го созыва от партии ЛДПР.

С 29 сентября 2015 г. – член Совета Федерации ФС РФ (представитель от Администрации Брянской области).


Сергей Вячеславович, 21 января 2016 года, после очередного обвала курса рубля по отношению к иностранным валютам, вы выступили с неожиданным заявлением, предложив Центральному Банку РФ зафиксировать обменный курс на отметке 40 рублей за доллар. Как и полагается, многочисленные комментаторы и доморощенные остряки соответствующим образом отреагировали на ваши слова, не попытавшись вникнуть в их суть. Вас нельзя назвать человеком наивным, малосведущим в политике и экономике. Отсюда вопрос: что вы подразумевали, говоря о фиксированном курсе обмена рубля на иностранные валюты?

– Дело вот в чём. Сегодня мы, вся страна в целом, имеем вполне закономерный результат той неверно выбранной модели экономического развития, начало которой было положено ещё в 1991 году. Не существует некой универсальной экономической модели развития, которая подходила бы для любой страны. Если мы внимательно изучим экономический опыт, скажем, Швеции, Финляндии и Норвегии, то легко обнаружим существенные национальные особенности в экономиках этих трёх стран.


К классическим моделям либеральной экономики то, что строилось на месте СССР, не имело ни малейшего отношения


Хотя страны эти расположены совсем рядом и во многом являются едва ли не единым экономическим рынком…

– Совершенно верно. Я уж не говорю о том, что экономики Германии, Франции и Италии – это три совершенно разные модели! Так вот, для последних годов существования СССР было характерно то, что мы, не имея хорошей научной экономической школы, стали в 1990-1991 годах строить новую модель экономики по достаточно устаревшим лекалам экономики западной и совершенно некритически отнеслись к уже изжившим себя на тот момент экономическим догмам. Принятую в СССР модель тогда (да зачастую и сегодня) называли либеральной моделью экономики. На самом деле к классическим моделям либеральной экономики то, что строилось на месте СССР, не имело ни малейшего отношения. Из либеральных моделей были выдернуты отдельные положения и постулаты (к примеру, из той же Чикагской экономической школы) и возведены в абсолют. Меньше всего мы тогда задумывались о нашей национально-государственной специфике, которая включает в себя культурологические параметры, прошлый экономический опыт, да и вообще всю систему экономических отношений, которую ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов.

Как бы вы охарактеризовали ситуацию, к которой мы пришли сегодня?

– Это полный экономический тупик. Существующая сегодня в России экономическая модель – это очень странная смесь, которая в нашей стране постоянно воспроизводится, начиная с 1991 года. Наиболее ярко недостатки этой, если так можно сказать, модели проявились в финансово-валютной сфере. Именно в этой сфере было совершено столько ошибок, что больше даже трудно себе представить. Теперь вернёмся к заданному вами вопросу о курсе доллара. Рубль – это неконвертируемая валюта: он не относится ни к мировым резервным валютам, ни к твёрдым валютам с жёсткой привязкой к некоему стандарту, например к золоту.

Российское руководство само, исходя из политических амбиций, что Россия – великая страна, объявило в своё время, что рубль – валюта конвертируемая. Это решение было принято исходя из того, что основой будущего процветания нашей страны будет полная экономическая свобода, где свободное обращение капитала (в том числе и его вывоз) является альфой и омегой. Но для того чтобы с выгодой для себя чем-то торговать (а деньги – это тоже товар), необходимо иметь правила такой торговли. В России же эти правила установлены не были, а вместо них был создан спекулятивный курс рубля по отношению к основным мировым валютам. В конечном итоге это и привело к тому, что в декабре 2014 года начался сумасшедший, галопирующий рост курса рубля по отношению к доллару.

Хочу обратить отдельное внимание читателей газеты на то, что в России в 2000-х годах действовал так называемый «валютный коридор». Смысл его существования заключался в том, что Центральный банк России своими валютными интервенциями устанавливал верхний и нижний предел бивалютной корзины…

– … состоявшей из средневзвешенного курса доллара и евро.

– … Да, но и это регулирование осуществлялось очень странным способом: Центробанк тратил золотовалютные резервы, чтобы стабилизировать в рамках этого коридора курс иностранных валют, что достаточно бессмысленно, если мы имеем дело с профессиональными валютными спекулянтами. Нельзя, открыв нараспашку все окна и двери в доме, надеяться, что к тебе не залезут воры. Так же и тут: если на валютно-финансовом рынке созданы условия для спекуляций, эти спекуляции обязательно будут, потому что они обеспечивают колоссальную прибыль. Поэтому моё предложение основывалось на том, что необходимо административно установить обменный курс отечественной валюты на зарубежные, так, как это сделано в Китае, как это было в Советском Союзе.


Центробанк тратит золотовалютные резервы, чтобы стабилизировать в рамках бивалютного коридора курс иностранных валют, что бессмысленно, если мы имеем дело с профессиональными валютными спекулянтами


Такое ограничение опять-таки базируется на мировой практике, когда сравнивается покупательская корзина: что можно в США купить, например, на 1000 долларов и что можно на 1000 рублей купить в России. Мало кто знает, что курс индийской рупии коррелируется с ценой на рынке лука, который в Индии является одним из основных продуктов питания. Курс рупии, помимо прочего, именно так и определяется: сколько лука можно купить в Индии на 10 рупий и сколько – на 10 долларов в США. Точно так же, исходя из цены продуктов в потребительской корзине, определяется курс многих валют в мире.

Так вот, исходя из подсчётов многих не только российских экономистов, завязанных на сравнение цены потребительской корзины, доллар сегодня в России стоит примерно 40 рублей. Отсюда и возникла эта цифра в моём предложении. Необходимо понять, что если Россия не уйдёт со спекулятивного валютного рынка, то, что бы мы ни делали, любая прибыль, любые доходы отечественной экономики будут продолжать со свистом улетать в эту «форточку».

Но тогда, Сергей Вячеславович, вам скажут, что после фиксации курса рубля необходимо будет сделать и второй шаг: ограничение вывоза капитала из страны…

– Последующие шаги неизбежны, но это вовсе не означает, что будет введено, скажем так, жёсткое ограничение свободы доступа к иностранной валюте, вовсе нет. Хотите вывезти из России валюту – да не вопрос! Но при этом мы должны сделать так, чтобы на внутреннем рынке никакая иностранная валюта в качестве платёжного средства не использовалась.

И как такое положение дел должно выглядеть на практике?

– Любая фирма, любая компания, которая для целей своего развития нуждается в иностранной валюте, может свободно её закупить. Но не на валютной бирже, а в Центробанке по фиксированному курсу. Ещё одно необходимое пояснение: мы не можем ограничить вывоз валюты из России, если всерьёз рассчитываем на зарубежные инвестиции (а нашей стране они необходимы). И это понятно: человек вложил в России свои доллары, он хочет получить прибыль и уйти, это нормально. Но речь-то идёт о том, чтобы он вывозил из страны свои доллары, купленные не по спекулятивному курсу! Кстати, никто из промышленников, кто вкладывает свои средства в развитие реального сектора экономики (и не только в России), ничего против подобных правил не имеет. И тут возникает ряд иных проблем.

В частности, одна из таких узловых проблем – это стоимость рабочей силы. Одно дело – плата за рабочую силу в долларах, купленных по спекулятивному валютному курсу, и другое – когда расчёт делается, исходя из цены потребительской корзины в конкретно взятой стране и в конкретно взятой валюте. И здесь нужно делать второй шаг – установление минимальной почасовой оплаты труда. Без решения этой проблемы мы не решим проблему производительности труда и её роста.

А как почасовая «минималка» связана с ростом производительности труда?

– Связана теснее, чем вы думаете. Дело в том, что Россия – одна из немногих в мире стран, в которой фонд оплаты труда помесячный. В этом и кроется чисто экономический подвох, так как месячный фонд оплаты труда предполагает оплату не по производительности и не по результату, а некий оклад. В течение месяца фиксируется, что человек на своём рабочем месте присутствовал, что-то плохо или хорошо делал, после чего он получал своё материальное вознаграждение, свою тарифную ставку. Когда же мы переходим на почасовую оплату, то здесь главное не то время, которое человек отработал, а то, что он сделал и сколь качественно он выполнил свою работу. Введение стабильного курса рубля предполагает и совершенно иной взгляд на решение проблемы импортозамещения.

На первый взгляд кажется, что здесь нет никакой взаимосвязи

– Поясню свою мысль. Дело в том, что курс на импортозамещение в том виде, в котором он был провозглашён в 2014-2015 году, это профанация. Понятно, что для отечественной экономики выгодно, когда потребители покупают свой продукт. Но свой товар будут покупать только в том случае, если он будет не худшего качества, чем зарубежный, и по цене не выше, чем импортный. До тех пор пока импортировать зарубежный продукт будет дешевле и он будет качественнее, вся проблема импортозамещения «подвисает». Какие бы ограничительные меры на ввоз того же сыра в Россию не вводились, этот сыр всё равно будет в страну импортироваться тем или иным способом.

Есть и второй важный момент: в импортозамещении нет экономического смысла, если речь идёт только о том, чтобы накормить население страны. Необходимо производить именно конкурентоспособную продукцию, ориентированную в том числе и на экспорт. Импортозамещение – это производство продукции для экспорта, и пока импортозамещение будет восприниматься лишь только как способ накормить собственное население, этот экономический подход будет неизбежно обречён на полный провал.

Но мы видим, что масса товаров, которые с удовольствием покупают российские граждане, произведены за рубежом. При том, что они вполне могли бы изготавливаться в России. Простой вопрос: почему же масса товарных групп производится за пределами нашей страны, хотя всё это могло изготавливаться отечественными товаропроизводителями?

– Ответ однозначен: те товары, которые Россия может производить (а подчас и производит), неконкурентны с их зарубежными аналогами либо по качеству, либо по цене. Рассмотрим ситуацию на совершенно конкретном примере: сегодня все продуктовые сети и рынки забиты импортной картошкой. Казалось бы, возьмите такие области, как Белгородская, Воронежская и Рязанская: они способны без проблем накормить всю европейскую часть России.

Тогда почему картофель везут из-за рубежа?

– Потому что он лучше хранится, так как он лучше обработан, и получается в конечном итоге, что обходится он дешевле, чем наш, российский. Как это ни парадоксально, но логистика и система продаж импортного картофеля более эффективны, чем, к примеру, системы закупки и доведения до потребителя его отечественного аналога.

Недавно я был в Рязанской области, спрашиваю крестьян: почему картошку не сажаете? Ведь при современной рыночной цене на картофель, казалось бы, её производство очень даже выгодно. А мне в ответ: невозможно продать. Тогда возникает другой важный вопрос: почему рязанский крестьянин свою картошку продать не может, а египетской дан зелёный свет? Рязанцы мне говорят: вот если бы у меня был заказ от реального потребителя (скажем, на поставку картофеля заключила бы договор воинская часть или даже небольшая торговая сеть), тогда – да, мы бы их этой картошкой засыпали. И это опять-таки вопрос конкурентоспособности нашей продукции. Если будем производить неконкурентоспособную продукцию, то никогда и ничего не достигнем. И импортозамещения – тоже.

Ну, а здесь-то, в ситуации с производством картофеля, эта проблема как проявляется?

– Предлагаю посмотреть на проблему чуть шире: из чего складываются цена и качество? Ответ известен: из цены трудозатрат, из степени механизации производства и из отношения человека к труду. Возвращаюсь к затронутой нами «картофельной» теме. Недавно я разговаривал с одним крестьянином, который мне сказал, что, для того чтобы производить качественный картофель, ему необходимы качественные сушилки. Сушилки – техника дорогая, он не имеет возможности их купить. Таким образом, произведённый им картофель сгниёт.

Логично. И что можно такому крестьянину возразить?

– Возражения два. Во-первых, совершенно необязательно покупать зарубежную технику – Брянский машиностроительный завод выпускает сушилки и более дешёвые, и более производительные, чем зарубежные. Но тут сразу же возникает второй момент: необходимость кооперации. Ведь вполне возможно, чтобы несколько производителей картошки скинулись и купили вскладчину такую сушилку. Говоря о такой вот кооперации, нельзя забывать о советском опыте. Я до сих пор помню статью из «Литературной газеты» середины 1970-х годов, в которой было сказано, что частный сельхозтоваропроизводитель в СССР обладает всего лишь 1% посевных площадей страны. И этот один процент площадей давал какие-то совершенно фантастические товарные результаты: порядка 10% производимой в стране пшеницы, едва ли не 40% мяса, до 60% картофеля. Что важно в этом примере? Подавляющее большинство этой продукции попадало на прилавки страны через систему потребительской кооперации. И это правильно, потому что в любой сфере деятельности есть вещи, которые вы можете сделать только при помощи коллег.

Ну, тогда можно вспомнить и систему машинно-тракторных станций, которые начали возникать в СССР на селе в 1920-х годах.

– Совершенно верно! Потому что трактор и тогда был дорогой для крестьянина техникой. А ведь его ещё нужно было обслуживать! И тогда большевиками на селе была создана система МТС, которые решали этот вопрос. Мне и сегодня известны примеры того, как сельхозпроизводители из нескольких сёл скидываются на приобретение того же трактора «Беларусь», потому что техника эта дорогая и в значительной степени сезонная.


Любое производство начинается с заказа, с перспектив продажи. Вот почему нельзя разделять производственную и потребительскую кооперацию


Но в такого рода горизонтальных кооперативных связях должна быть высока и роль государства, которой сегодня мы не видим, так?

– Да, преференции со стороны государства необходимы. Подчас нужны даже не деньги (хотя они явно не помешали бы), даже не лизинг (хотя лизинговые компании были бы в плане приобретения той же техники очень эффективны). Было бы неплохо, чтобы государство для начала обратило своё внимание на эти проблемы, озаботилось ими.

Надо понимать, что сегодня нет проблемы в наличии на рынке тех или иных технических средств для того же села. Уверяю вас, проблема сбыта готовой продукции так же остро стоит и перед западными производителями. Имей они гарантии от российского государства, мы бы в лизинг могли получать какую угодно технику. Кстати говоря, в середине – второй половине 1990-х годов, пока не пришли в себя после экономического смерча 1990-х годов отечественные производители, значительная часть парка комбайнов в стране была обновлена за счёт канадских, американских и германских комбайнов «Claas» и «Case».

То, что вы говорите о кооперации в сельхозпроизводстве, точно так же применимо и к промышленному производству. Почему в современной России в промпроизводстве кооперация, горизонтальные связи тоже практически не работают?

– Я считаю, что развитие промышленной кооперации необходимо начинать всё-таки с развития именно потребительской кооперации. Люди должны создавать взаимную централизованную систему сбыта. Любое производство начинается с заказа, с перспектив продажи. Вот почему нельзя разделять производственную и потребительскую кооперацию. Другой вопрос, что это, так сказать, разные этажи общего процесса, но принципы всё равно необходимы общие. Я считаю, что потребительскую кооперацию можно сегодня в России воссоздать, опираясь в значительной степени на опыт кооперации советского периода с безусловной поправкой на время, на рыночные отношения и прочие реалии.

Сергей Вячеславович, а вот если говорить в общем: что может дать российскому товаропроизводителю (в широком смысле этого слова) развитие потребительской кооперации в современной России?

– Развитие сбытовой кооперации неизбежно потянет за собой развитие элементов производственной кооперации. Почему? Если я имею мощный кооператив по реализации, то я, стало быть, заинтересован в гарантированных поставках продукции. Таким образом, я могу заключать договоры на поставку той или иной продукции на достаточно длительный срок, скажем, на год вперёд. Заключив такой договор, потребительский кооператив даёт возможность товаропроизводителю взять кредит в банке под выгодный процент. Современные банки России, не зная куда им девать деньги, с гораздо большей охотой выдадут кредит производственному предприятию, которое имеет долгосрочный договор о сбыте готовой продукции. Но и это ещё не всё.

Сбытовой кооператив сам может собственными средствами обеспечить нужды товаропроизводителя: скажем, имея несколько поставщиков продуктов сельского хозяйства из одного региона, помочь приобрести им необходимую технику. Это очень простой и очень примитивный пример того, как может работать связка потребительской и промышленной кооперации. На самом деле все эти формы взаимодействия давно отработаны и в западных странах, и частично в СССР.

И что дальше?

– А дальше, за изменениями в работе промышленного производителя неизбежно начнутся изменения и в системе банковского кредитования. И тут мы затрагиваем ещё одну современную проблему: не меняя принципиально систему работы банковского сектора, мы ничего в России не изменим. Речь идёт не только о том, что в России действует странная ключевая ставка рефинансирования Центробанка, которая сегодня составляет 11% и не позволяет никому взять кредит, даже для пополнения оборотных средств.


Сегодня в России только 20% производств имеют норму прибыли более 15%, а 80% успешно работающих хозяйств имеют норму прибыли в 5-7%, под которую ни один банк при существующей ставке рефинансирования ЦБ кредит не даст


Ставка высока или дела у производителей плохи?

– И то, и другое. Сегодня в России только 20% производств имеют норму прибыли более 15%. А 80% успешно работающих хозяйств (я подчёркиваю – работающих, как считается, успешно!) имеют норму прибыли в 5-7%. С такой нормой прибыли, понятное дело, ни один банк при существующей ставке рефинансирования ЦБ тебе кредит не даст. Поэтому государственное изменение банковской системы обязательно должно сформулировать новый подход к банковской деятельности. Должны работать не финансово-спекулятивные банки, а в чистом виде инвестиционные, в которых прибыль жёстко нормируется государством.

Да, они должны работать с прибылью, но не прибыль в их работе должна быть главной, вот в чём дело!


России необходимы не финансово-спекулятивные банки, а в чистом виде инвестиционные, в которых прибыль жёстко нормируется государством, и не прибыль в их работе должна быть главной!


Иначе говоря, доходность инвестиционных банков должна быть невысокой…

– Да, но при этом банки должны иметь гарантии возвратности выданных ими кредитов, а это делается очень просто. Не так как сегодня: государство приняло решение выделить деньги сельхозпроизводителям, выделенные средства передаются уполномоченным коммерческим банкам, скажем, под 3% годовых, те под 7% отдают эти деньги разного рода лизинговым и прочим «центровым» компаниям, которые, в свою очередь, предлагают селу этот кредит уже под 11-12%. В итоге получается, что на этом все нажились, кроме того, кто производит продукт.

Всё можно сделать проще и выгоднее. Вообще не надо давать бюджетных денег! Схема хорошо иллюстрируется на примере зерновых интервенций, которые государство постоянно осуществляет. Определив производителей, у которых оно готово закупить зерно, государство тем самым даёт гарантии приобретения их продукции. Таким хозяйствам с удовольствием и под разумный процент даст кредит любой банк. Я вас уверяю: банки ещё в очереди будут стоять, чтобы у них кредит взяли!

Как известно, подавляющее большинство отечественных банков работают сегодня на спекулятивных рынках. В том числе и банки с государственным участием, что кажется несколько странным, не правда ли?

– Странно – это мягко говоря! Банки с госучастием, которые в первую очередь приходят на память, Внешэкономбанк и Сбербанк. Последний сегодня стал настоящим монстром, который за счёт спекулятивных операций сосёт финансовую кровь со всей страны. Разумный вопрос государству: для чего вы создали собственные банки, которые занимаются финансовыми спекуляциями, делая достаточно существенный вклад в падение курса рубля? Кто наживается на этом, государство? Вот уж нет, в первую очередь акционеры и руководство банка. Так, к примеру, как шикует Сбербанк, сегодня не шикует ни одна госкорпорация. Тогда для чего тот же Сбербанк существует? Для того чтобы финансировать развитие отечественной экономики или чтобы наживались Греф и его компания? Давайте определимся: Греф живёт и работает для нужд страны, или вся страна работает на интересы Грефа?


Сбербанк существует, чтобы финансировать развитие отечественной экономики или чтобы наживались Греф и его компания? Греф живёт и работает для нужд страны, или вся страна работает на интересы Грефа?


А в этом случае, Сергей Вячеславович, мы неизбежно подходим к той функции, которую должно выполнять российское правительство. Оно должно быть локомотивом положительных изменений, их генератором, но этого не происходит. Почему?

– Этого и не будет происходить. Приведу пример из своей практики. Когда я был министром, то ради любопытства посчитал, что надо мной было ещё пять вышестоящих начальников. И каждый из них вполне мог подкорректировать любое моё решение. То есть я, будучи министром, хозяином ситуации уже не являлся. Сегодня многие мои друзья-министры находятся в аналогичной ситуации, но даже не это главное. Сама конфигурация правительства в структуре современной российской власти не позволяет ему быть стратегическим оператором происходящих процессов.

С чем это связано?

– Все прекрасно понимают, что существует огромное количество проблем, которые возникают ежедневно и которые каждый день необходимо в пожарном порядке тушить. Вот именно этим правительство России и занимается. За то, что будет через 10 лет, с сегодняшнего министра или вице- премьера не спросят. А вот за любую сегодняшнюю чрезвычайную ситуацию спрашивают немедленно. Возникает вопрос, на что работает правительство: на разрешение сиюминутных проблем или на развитие России? Ответ очевидный.

Второй момент: наступит 2018 год. При любом итоге президентских выборов состав российского правительства очень сильно поменяется. Таким образом, горизонт обзора любого российского правительства – до следующих президентских выборов. Это в лучшем случае. Поэтому все планы, все заверения о том, что завтра обязательно будет лучше, существуют лишь на потребу дня.

Иначе говоря, вы хотите сказать, что в России сегодня нет структуры, которая отвечала бы за модернизацию страны?

– Нет. Модернизация не фокус, она не может произойти по щелчку, она требует постоянных и планомерных усилий в течение длительного времени и не должна зависеть от перипетий президентских или парламентских выборов. О модернизации говорится уже сколько лет? Сейчас «вдруг» выяснилось, что никакой модернизации и не было. Сегодня даже нет субъекта этой модернизации.

Хочу вернуться к идее кооперации, к тому, о чём мы уже говорили. Поскольку у нас нет субъекта модернизации, отсутствует и субъект научно-технического развития страны. При таком положении дел никакая кооперация не поможет, так как нет заказчика. В условиях, когда весь мир переходит к шестому научно-технологическому укладу, основой которого является научно-технический прогресс, страна, не имеющая осмысленной и чётко направленной научно-технической политики, обречена на то, чтобы стать аутсайдером. И как это ни печально, именно такая перспектива маячит сегодня перед Россией.

Неизбежный вопрос: что делать?

– Я как председатель Комиссии по экономическому мониторингу Совета Федерации считаю, что одним из наиболее насущных шагов было бы воссоздание Государственного комитета по науке и технике. Такой орган, не подчинённый правительству РФ, а работающий параллельно с ним, с широкими рамками полномочий, выходящими за компетенцию сиюминутных задач, должен координировать научно-технические разработки, внедренческие проекты, проводить экспертизу того, что происходит.

А это и в самом деле необходимо?

– В качестве подтверждения необходимости такого органа могу привести вам два примера совершенно неудачного способа траты бюджетных средств, когда огромные деньги гробятся для показухи, на потребу дня. И самое главное, такого рода «проекты» создают иллюзию движения вперёд в то время, когда такого движения не происходит. Первый пример – Сколково.

Этот технопарк на сегодня сожрал уже 100 млрд. рублей. Из них на стартапы выделено чуть больше миллиарда. Всё остальное закопано в землю. Я понимаю, что «откаты» под выделение земли будут побольше, чем от стартапов, но нельзя же закрывать этой профанацией проблему научно-технического прорыва. Прорыва, кстати, никакого нет.

Второе – это ещё более значимое лично для меня принятие решения о строительстве в России высокотехнологичных медицинских центров. То, что России необходимо было догонять развитые страны в оказании высокотехнологичной медицинской помощи, это факт. Но когда в середине 2000-х годов этот проект только обсуждался, было два пути его реализации. Первый путь заключался в том, что в крупных областных больницах уже существовали свои наработки в области оказания высокотехнологичной медицинской помощи: худо-бедно, но закупалось оборудование, имелся опыт проведения таких операций, наконец, имелся профессиональный медицинский персонал. Но нет, было принято решение идти по второму пути и строить модульные высокотехнологические медицинские центры в чистом поле.


Технопарк Сколково на сегодня сожрал уже 100 млрд. рублей, из них на стартапы выделено чуть больше миллиарда. Всё остальное закопано в землю…


При этом почему-то считалось, что в такие центры обязательно потоком хлынут на работу квалифицированные врачи, хотя никакой мотивации у медиков для этого, понятное дело, не существовало. В итоге денег на это угрохали немерено, а результаты весьма сомнительны.

Ну, например?

– Например, Барнаульский ортопедический центр. Прекрасный центр получился! Причём Барнаул – это не какое-нибудь захолустье, там смогли найти медицинский персонал, должным образом его обучить. Сегодня Федеральный центр травматологии, ортопедии и эндопротезирования в Барнауле – это прекрасно работающий медицинский центр. Другое дело, что строительство специализированного ортопедического корпуса в Алтайской краевой клинической больнице обошлось бы во много раз дешевле. В итоге этот центр сегодня заполнен примерно на 40%, а со следующего года они уйдут по заполняемости чуть ли не к нулю.

Почему?

– Да потому, что все высокотехнологические ортопедические операции в своём округе (а это, помимо Алтайского края, такие области, как Новосибирская, Кемеровская, частично Иркутская и ряд других) были выполнены.

Ещё более поразительная история с возведением в Астрахани Федерального центра сердечно-сосудистой хирургии, принятого в эксплуатацию в 2009 году. По задумке этот центр должен был лечить пациентов со всего Поволжья и Северного Кавказа. Проблема в том, что Астрахань с чисто географической и транспортной точек зрения – тупик. Получилось, что с учётом транспортной системы России, в Астрахань ехать лечиться с Кавказа проще не напрямую, а через Москву.

Но есть и другая сторона медали. Как говорят специалисты, успех любой высокотехнологичной операции процентов на 70 зависит от качества последующей реабилитации. А вот как раз реабилитационных центров при этих новых медицинских комплексах и нет. То, что сегодня делается там, на местах, в основной своей массе совершенно не соответствует требованиям современной реабилитационной индустрии. В итоге, определённые сдвиги в оказании высокотехнологичной медицинской помощи, действительно, есть. Но эффективность использования построенных медицинских центров совершенно несоизмерима с полученным эффектом.

В итоге угроханы колоссальные деньги, а Россия опять вынуждена кого-то догонять по высокотехнологичной медицинской помощи. Десять лет потеряно, весь мир ушёл вперёд, а у нас совершенно необходимая вещь оказалась сделана совершенно негодным способом.

Вопрос, что, когда и как делать, это ведь, в значительной степени, вопрос, ответ на который могут дать те, кого принято называть экспертами. Разве мало сегодня в России таких вот переговорных или экспертных площадок?

– Нужна не просто экспертная площадка, крайне необходима дискуссия по поводу узловых экономических проблем и путей их разрешения. Такая дискуссия должна выливаться в принятие определённых управленческих решений. Аналогичная площадка, как я уже говорил, существует сегодня при Совете Федерации. Но дело в том, что место законодательной власти в структуре современного управления Россией таково, что она, законодательная власть, решает весьма немногое.

А как преодолеть эту властную вертикаль? Что можно сделать?

– Вы знаете, я давно работаю в парламентской среде, с первого созыва Государственной Думы 1993 года, часто приходилось бывать за рубежом у своих коллег-парламентариев. Что меня поражало? Вот французский пример, где правительство формируется по результатам выборов. Какая партия больше голосов на выборах набрала, та и формирует его состав. Однажды я задал французским коллегам вопрос, как у них проходит, например, обсуждение формирования того же бюджета или тех или иных законов? Французы ответили: очень жёстко! Я опять спрашиваю: как же так? Это же правительство вашей партии! Они говорят: да, мы им доверили управление, но это вовсе не означает, что мы должны постоянно и во всём идти у них на поводу.

Мы уже касались этой темы: правительству всегда очень важно разрешить некие сиюминутные задачи. Парламентариям же нужно будет отчитываться перед избирателями в том, стала ли их жизнь лучше за прошедшие пять лет. Считается, что правительство – гениальное и нельзя, чтобы парламент вставлял ему палки в колёса. Но если нет парламента как формы определённого контроля, нет сверки тактики и стратегии, то эффективного управления не будет. Получается, что власть считает, что она должна быть едина, поскольку она непогрешима. А как только даже отдельно взятый человек приходит к выводу о своей непогрешимости, его эффективность становится нулевой. Определённое равновесие власти объективно необходимо для развития страны.

Беседовал Игорь ОСОВИН

Опубликовано в «Московской областной газете», № 9 от 28.06.2016 г.


Фото: Пресс-служба Совета Федерации РФ



Просмотров страницы: 158